Сегодня мы публикуем воспоминания воронежцев, которые помогали ликвидировать последствия аварии на Чернобыльской атомной электростанции. «Люди в зоне отчуждения отказывались покидать свои дома» Владимир Бабенков, майор в отставке: — В 1986 году я учился на четвёртом курсе Саратовского высшего военного-инженерного училища химической защиты. В конце мая нас, практически сдавших экзамены и строивших планы на месячный отпуск, собрали в клубе и сообщили об отправке нашего курса на устранение последствий Чернобыльской аварии. Лично я попал в зону ликвидации 1 июля. В Прикарпатском военном округе был назначен на должность командира взвода дезактивации. Мы непосредственно занимались дезактивацией зданий в 30-километровой зоне отчуждения. Довольно жутко было заходить в дома, где небогатый домашний скарб был оставлен, как будто тут только что были люди. Только фотографии на стенах напоминали о прежних хозяевах, которые сюда больше никогда не вернутся. Поражала своими размерами растительность: трава в человеческий рост, плоды рябины размером с вишню. Яблоки, абрикосы и груши были такими крупными и выглядели так аппетитно, что мы еле сдерживались, чтобы их не попробовать. Проверяли все фрукты и ягоды на приборах на альфа-распад. Самое малое показание было у рябины: оно превышало предельно допустимые концентрации в тысячи раз. Во дворах бродили брошенные куры, гуси, утки — все необычайно толстые, видно, от заболеваний зоба. И кругом лежали останки этих птиц, с которыми расправились лисы. Последние уже жили во дворах как новые полноправные хозяева. Однако в 30-километровой зоне оставались и люди, которые отказались покидать дома. Как правило, это были одинокие старики и старухи. Заметив нас, они подходили и угощали нас чем могли. Мы иногда что-то брали, чтобы их не обидеть, но всё приходилось выбрасывать по дороге к месту дислокации. На наш вопрос: «Как вы здесь живете?», они отвечали бодро: «Мы Гитлера пережили и атом переживём». Помню, одна бабушка, правда, жаловалась, что у неё собака померла, корова болеет... И просила проверить продукты в погребе на «рацию», то есть радиацию. Мы ей старались объяснить, что здесь опасно жить, но у неё стояли слёзы в глазах, и она твердила своё: «Нет, тут буду помирать». Тяжёлое впечатление произвёл и город энергетиков Припять недалеко от станции. Пустые улицы и дворы, в магазинах через витрины были видны сигареты, конфеты и шоколад, выложенный витой лесенкой. И везде никого. Только попадались практически лысые от облучения кошки и собаки с фиолетовой кожей. Удивила картина, которую мы увидели в прилегающих к 30-километровой зоне сёлах. Людей там не отселяли, они жили практически обычной жизнью и даже справляли свадьбы. При этом радиационный фон там был порой выше, чем в 30-километровой зоне. Кто определил эту зону и чем руководствовались — непонятно. Но решения явно принимались далеко от Чернобыля. Мы чувствовали гордость за свой труд. По приезде в училище нас быстро отпустили в отпуск, после него формально провели медицинский осмотр. Молодые сильные организмы быстро справились с недугами. Через год мы окончили училище, и служба разбросала нас по всей стране. Лишь спустя десятилетия я начал узнавать, что у многих моих сокурсников есть проблемы со здоровьем, а некоторые уволились из армии по болезни…   «Первые пять суток мы не спали» Александр Бруданин, полковник в отставке, награждён орденом Красной Звезды, удостоен медали «За отличие в военной службе» двух степеней: — Моя командировка в зону аварии проходила с 8 мая по 17 июня 1986 года. В то время я служил в должности старшего офицера по разведке Управления химических войск. На месте мне поручили возглавить отдел, который занимался организацией дозиметрического контроля военнослужащих и ведением воздушной радиационной разведки в 30-километровой зоне и на высоте 200 метров над кратером разрушенного реактора. Кроме того, четыре раза в сутки мы вели наземную разведку по реперным точкам, которые были выставлены по территории зоны отчуждения. А ещё — занимались подготовкой материалов и справок для доклада в Генеральный штаб, Министерство обороны и Правительственную комиссию. С первых дней я стал вести дневник, фиксировать свои наблюдения. Картина в самом Чернобыле была жуткая: листва на деревьях и почва были покрыты жёлто-рыжим слоем йода, у которого период полураспада 8 суток. Всё было заражено. Стояла очень жаркая погода, респиратор долго носить было невозможно, потому что кожа потела и «слезала» с лица прямо во время выполнения боевых задач. Постепенно обстановка нормализовалась, мы стали работать планово. Если где-то уровень радиации снижался, то это была маленькая победа. Я и офицеры моего отдела поначалу не отмечали полученные дозы радиации. Прибыв в Чернобыль, мы провели партийное собрание, на котором все единогласно решили не писать себе дозы облучения, чтобы дольше проработать и больше принести пользы своей Родине. А потом, когда стали приезжать люди и за один день получать максимально допустимое облучение, мы поняли, что совершили глупость. Я приказал подчинённым вести учёт. Тогда стала заполняться и моя карточка. Позже в ней была отмечена официальная доза моего облучения, составившая 26,5 рентгена в час. Хотя на самом деле эта цифра была на порядок больше. Происходили за время моей командировки и серьёзные происшествия. 26 мая в 12-м часу ночи я приехал в общежитие Чернобыльского техникума, где мы ночевали, а через полчаса мне звонят и говорят: «Приезжай, у нас снова беда: опять у 4-го блока случился пожар. Послали мы туда четыре расчёта разведки, которые, к сожалению, все переоблучились. А, как выяснилось, из-за большой нагрузки на энергосистему загорелись кабели… Конечно, процесс нашей работы был очень изнурительным. Первые пять суток нам вообще не пришлось спать. Но постепенно мы вошли в режим работы и, самое удивительное, сделали для себя одно открытие: чем дольше не спишь, тем меньше нужно времени для отдыха, чтобы потом быстро восстановиться. Говорят, что многие ликвидаторы, находясь в Чернобыле, употребляли спиртное. Но это далеко не так, потому что времени на выпивку не было – была только работа! Лично я первую рюмку выпил только после возвращения из Чернобыльской зоны. И то тогда был сухой закон, поэтому в ресторане нам принесли коньяк в бутылках из-под лимонада… «Техника не выдерживала условий, в которых мы работали» Василий Турищев, майор в отставке, награждён нагрудным знаком «Участник ликвидации ЧС», медалью «За разминирование»: — 8 июля 1986 года я отправился в командировку в село Ораное Киевской области, которое расположено в 30 км от Чернобыля. Попал в один из батальонов химической защиты, был назначен заместителем командира по строевой службе. В мои задачи входило обеспечение полива пыльных дорог и спецобработка машин. Я отвечал за наполнение цистерн водой и добавление в неё различных растворов, способствующих снижению уровня радиации. Кроме того, я участвовал в сопровождении машин, которые возили людей на службу. Сбоев в нашей работе не было, подводила только техника, которая не выдерживала июльской жары. Двигатели 131-х ЗИЛов часто перегревались, машины глохли, так что приходилось ждать, пока они остынут, а затем запускать, оборачивая бензонасосы мокрыми тряпками. Почти весь приписной состав состоял не из военных, а из гражданского населения, проживавшего в Киевской области. У людей там были семьи, и я шёл им навстречу, по очереди отпуская двух-трёх человек на побывку. Руководители вообще стремились, чтобы было меньше жалоб на быт, питание и отдых. Мои люди работали в разных местах, в том числе и на территории АЭС, где тоже проводили обработку. Поэтому и дозы облучения получали разные. Да и средняя доза, полученная мной, по всей видимости, была несколько выше, чем записана в личной карточке учёта. Неспроста надолго в Чернобыльской зоне я не задержался, и уже после 20 июля был откомандирован в свою часть. «Мне повезло, что я выжил» Борис Роньшин, подполковник в отставке, награждён орденами Красной Звезды и «Знак Почёта», медалью «За боевые заслуги»: — Первый раз я попал в Чернобыль 6 мая. Исполняя обязанности начальника Штаба гражданской обороны Воронежа, сопровождал 18 поливомоечных машин, которые были отправлены на четырёх грузовых самолётах с аэродрома Воронежского авиазавода на аэродром города Белая Церковь. Бензина в каждую из этих машин было залито всего четверть бака, а до Чернобыля на них надо было ехать ещё 150 км. Благо я был в форме: пришлось остановить топливозаправщик одной из воинских частей и, объяснив ситуацию, упросить водителя заправить все машины. Вторая командировка была уже официальной. Началась она 12 февраля, а завершилась 6 мая 1988 года. Я был распределён в оперативный отдел оперативной группы Штаба гражданской обороны страны по Чернобылю. На месте мне сидеть не приходилось. То я организовывал работу людей на атомной станции, то мотался по районам Киевской области, то выезжал в Белоруссию. А в основном моя деятельность была связана с проведением дезактивации и дегазации. Люди, которыми я руководил, были разными. Кто-то ответственно относился к своей работе, стараясь соблюдать меры предосторожности, кто-то неоправданно рисковал. Например, однажды парень из Воронежа попросил отправить его в Копачи, где находился могильник для радиоактивных отходов. Я согласился. Но, как после выяснилось, он, помимо основной работы, занимался там сбором запчастей, которые скручивал с легковых машин, стоявших на вечном приколе в могильнике. Снятые запчасти он заворачивал в свой комбинезон, забирал с собой и с этим «багажом» отправился в Воронеж. И вот в мае, когда я уже вернулся из чернобыльской командировки, звонит мне мать этого парня и говорит: «Звоню по просьбе сына, он умирает». Я поехал к нему в больницу и увидел, что он лежит на койке весь чёрный… Мне повезло, что я выжил, пройдя серьёзный курс лечения. Быть может, всё хорошо сложилось потому, что я никогда за время своей службы не унизил ни одного офицера, который младше меня по званию, ни перед кем не лебезил. Честных и исполнительных людей всегда старался поддерживать, а лентяев и выпивох — увольнять со службы. СПРАВКА TV Губернии 26 апреля 1986 года на четвёртом энергоблоке Чернобыльской АЭС прогремел мощный взрыв, в результате которого произошёл сильнейший радиоактивный выброс, распространившийся на земли Украинской ССР, Белорусской ССР и РСФСР. В атмосферу попало почти 200 тонн радиоактивных веществ. Около 160 тыс. квадратных километров оказалось в зоне поражения. ЧП коснулось многих советских граждан. Около 600 тыс. ликвидаторов со всего бывшего СССР принимали участие в тушении пожаров и расчистке. Среди них — свыше 3 тыс. воронежцев. Устранять последствия аварии в помощь профильным подразделениям направлялись военные и технические специалисты, пожарные и сотрудники других экстренных служб. Проявили себя и воронежские военные. Один из достойнейших ликвидаторов — бывший начальник Главного управления МЧС России по Воронежской области, генерал-майор в отставке Павел Куприенко. Он руководил одним из подразделений на четвёртом блоке станции (объект «Укрытие»), где наблюдались самые смертоносные испарения радиации. Награждён орденом «За службу Родине в Вооружённых Силах СССР» III степени и медалью «За спасение погибавших». ЦИТАТА — По прошествии 40 лет мы всё более ощущаем ухудшение нашего здоровья. Большинство обращений в нашу организацию связаны именно с оказанием медицинской помощи. Но несмотря на недуги, ликвидаторы проводят большую патриотическую работу среди молодёжи. Геннадий БАРИНОВ, председатель Воронежской областной общественной организации «Союз «Чернобыль»  ЦИФРЫ 2015 участников ликвидации последствий аварии на ЧАЭС проживают сегодня на территории Воронежской области. Из них 800 человек признаны инвалидами. 74 населённых пункта из 8 районов Воронежской области находятся в границах зон радиоактивного загрязнения вследствие катастрофы на Чернобыльской АЭС.